Говорит Богомолов: встреча после спектакля "Лир"

Константин Богомолов - хороший собеседник. Слушать его не менее интересно, чем смотреть и разгадывать его спектакли. Премьерным зрителям "Лира" режиссер рассказал, в каких отношениях он находится с текстами, актерами и своим любимым художником Ларисой Ломакиной, что именно он взял у режиссера театра "Около" Погребничко и почему был закрыт "Лир", ныне восстановленный с помощью Клуба "418".



О судьбе первой версии “Лира” (2011)

Я закрыл спектакль по собственным соображениям. Мне показалось, что спектакль преисполнился самодовольством, а артисты - чувством успеха, он стал ездить на фестивали, побывал в разных странах. Все это нанесло вред спектаклю. И я орал, потом еще раз орал, потом попросил театр прекратить его существование, и театр пошел мне навстречу.
Кризис “Лира” мог случиться с любым другим спектаклем. Все актеры, все режиссеры проходят такой этап: ты уверен, что знаешь, как оно делается, как достигается. Это понятно не по тому, как идет спектакль, а по закулисному поведению артиста. Источается запах самодовольства, и ты понимаешь, какой опасности подвергается спектакль, понимаешь, что спектакль будет уничтожен.

О методе работы с артистами

Я не репетирую спектакли, которые сделал. Я могу, послушав его немного, глянув на него, сделать артистам замечание. Если спектакль сделан крепко и по-настоящему, если он сделан на мой вкус, он развивается сам и не требует репетиций. Он крепнет, актеры, поставленные на правильные рельсы, успокаиваются. Актерам говорю в процессе репетиций: “Я пытаюсь вас научить управлять самолетом, который я придумал”. Я тщательно слежу, чтобы они научились нажимать на кнопки. В момент выхода на зрителя, они держат штурвал. Кричать им с земли, если что-то не так, бесполезно. Если ты научил пилота летать - то все. А если ты каждый раз после полета ему рассказываешь, что он все сделал неправильно, значит, ты его не обучил управлять механизмом спектакля.

О выборе актеров

Выбор интуитивный. Следующая ступень - выбор человеческий. Все мы, занимающиеся театром, не очень хорошие люди, но какая-то доля хорошести в нас присутствует. Мне важно, чтобы актеры от меня получали с каждой работой новое, и чтобы они сами это новое мне выдавали. Здесь нет правил. Интересны люди, которые что-то в себе несут, которые в эту игру готовы играть.

О вкусе

Если мне на репетиции кто-то начнет заливать про политику, я, как человек темпераментный, войду в конфликт, и дальше работать будет трудно, потому что меня этот человек будет раздражать.  
Политические пристрастия проявляются в эстетических вещах. Если люди говорят на одном эстетическом языке, у них не может быть разных политических взглядов. Вкус - он один, и в эстетике, и в политике.

О просветительской миссии

Я делаю то, что считаю нужным. Мне все равно, как это изменит людей. Просветительство в любом виде интересует меня меньше всего. Я делаю то, что я делаю. Кто хочет, к этому подключается. Успех у того или иного слоя людей есть способ делать нечто последовательное, агрессивно-полноценное. Успех - это способ продолжать то, что я хочу делать. Я стараюсь рисковать. Каждый новый спектакль - в существенной степени риск.

О Богомолове-громоотводе

Выживаемость радикального театра сегодня в России, в Москве, благодаря моим работам существенно повысилась. Люди идут на него. Ничего не понимают, но “надо сходить”. И это абсолютно европейская ситуация, где люди приучены ходить на искусство. Можно не понимать, но надо идти и напитываться. Для меня это осознанная стратегия: расширение зоны влияния, не фанклуба своего, а возможности и права на эксперимент в таком сложном массовом искусстве как театр, которое требует ресурсов и публики. Это не листочек, на котором я пишу. Это массовое искусство, которое требует от художника менеджерских способностей. Я многих раздражаю тем, что осознанно использую свои менеджерские черты в выстраивании пути. Я делаю это, чтобы расширять возможности радикального индивидуального высказывания.

О маркетинге

Как ребенку надо вместе с йогуртом продать маленькую пластиковую игрушечку, так и зрителю надо параллельно со сложным высказыванием продать еще что-то. Если вы предлагаете зрителю 800-местного зала (вы понимаете, что это другой зритель, чем у 50-местного зала?) отсутствие сюжета и привычной схемы событий, действие, основанное на сновидениях, на произвольных фантазиях, вы максимально затрудняете восприятие. Разумеется, в этой ситуации есть манки, которое позволяют зрителя удержать. Сегодня один из манков - моя репутация. Я могу снижать количество манков внутри зрелища, но конечно же они остаются. Титровка в моих спектаклях когда-то была эстетской игрой, сегодня это крючок, позволяющий придержать зрителя.

Об умном зрителе

Я уважаю людей, которые приходят и реагируют. Я могу иронизировать, шутить, драться. Они реагируют с ненавистью. Реагируют с любовью. Их неравнодушие я уважаю. Зачем я буду их воспитывать? В зале есть люди, которые считывают все, что я делаю, а сверху накрывают своим интеллектом.
Глупо воспитывать публику. Я выстраиваю диалог достаточно уважительный. Я прошу прощения за то, что некоторые вещи дешевле, чем и мне самому, и умному зрителю хотелось бы. Но зал 800-местный, и говорю: “Возлюби своего соседа, он может среагировать на эту дешевую вещь, и она ему поможет”.

О Богомолове-лжеце/трусе

Для меня театр - иностранный язык. Я учусь ему. Режиссер - такая профессия, в которой ты не имеешь права показать неуверенность. Ты должен выстраивать стратегию уверенности. Я очень неуверенный человек, и то, что я сейчас вам говорю о неуверенности - тоже стратегия. Типа, я такой уверенный, что могу рассказать, какой я неуверенный.
С возрастающим успехом я имею все меньше права на ошибку. Я убегаю от этого, стараясь делать все более отчаянные вещи.

О методе работы над спектаклем

У меня в голове филологическая свалка. Из нее я случайным образом достаю тексты. Давно там лежит “Рукопись, найденная в Сарагосе”, или “Тристрам Шенди”, или “Волшебная гора” Манна. Я не придумываю спектакли до того, как начинаю репетировать. До этого в голове у меня существует абстракция. В процессе репетиций спектакль начинает сживляться с теми людьми, которые приходят на репетиции, обрастать мясом. Зачатие спектакля - первая репетиция. И к репетициям я не готовлюсь.

О художнице Ларисе Ломакиной

С Ларисой мы работаем много лет и продолжим работать, сколько сил хватит и терпения друг к другу. Работа со сценографом проходит этап притирки. Я уже не могу вспомнить, как мы начинали. Сейчас мы работаем на интуитивном понимании, без лишних слов. Ситуации, в которой кто-то мне говорит: “Будет так, а не иначе”, невозможна. Режиссер - царь и бог, он несет полную ответственность, из его головы исходит весь замысел, все должны настроиться на эту антенну. Это бесконечный процесс обсуждения, Лариса пытается понять, что я невнятно произношу, рисовать картинки, в которых я пытаюсь узнать то, что я набекал и намекал. 
Вы видите, что все мои последние спектакли сделаны в павильонах. Я не люблю декорации, которые трансформируются от первого ко второму акту, которые несут на себе какие-то знаки, образы, метафорику, символы. Мне кажется, что надо создавать на сцене игровое пространство, которое не будет содержать концепции спектакля. Важно создать интуитивную среду, взаимодействующую с людьми, ее наполняющими, с историей, которая будет там разворачиваться. Среду, которая этой истории не помешает. 
Декорация создается немного загодя, а спектакль до последнего момента, до выхода на публику, меняется. Важно, чтобы спектакль не был вынужден подстраиваться под заранее придуманные декорации, костюмы, трюки. Боже упаси, чтобы актеры и режиссер стали заложниками истории, которая давно отмерла, не имея возможности, мужества от всего этого отказаться, потому что затрачены деньги. Мне важно, чтобы пространство прозревало будущее спектакля. Не определяло его, но прозревало. Чтобы, когда ребенок вырастет, кровать не стала для него мала. Это гораздо более сложная - подсознательная - работа для художника, чем просто сваять образ, выражающий идею. 

О театре “Около”

Из театра Погребничко я вынес 99% себя: свободу обращения с материалом, нежность к советской эпохе, из которой ткётся спектакль, иронию, любовь к эстраде, способ актерской игры, нейтральный, отстраненный, отсутствие пиков, взрывов в ходе спектакля - он идет ровно, ровно, и ничего с ним не происходит. А что касается актерской игры, внешнюю ее форму я снял у Погребничко, добавил некие свои технологии достижения, шаг за шагом, потом уже смотря Марталера, выработал свою идеологию, свою технологию работы с артистом, которая не останавливается, бесконечно развивается. Сегодня моя технология бесконечно далека от Погребничковской, но образцом качественного актерского существования были для меня его артисты в 90-е годы, в начале 2000-х.

И снова о работе с актерами

Я не преподаю на платных актерских курсах, потому что человек не может приходит на занятия, заплатив деньги - прокрадывается ощущение “я заплатил, я могу диктовать”, Что-то путное может выйти только из бесплатного актерского существования 
Я актерам говорю “надо смотреться в текст, как в зеркало, не надо придумывать персонажа, его биографии, образов, просто смотритесь в текст, поймите, что это вы” 
Как я подбираю актера? Я не смотрю отрывков, я не смотрю спектаклей. Я просто заговариваю 10 минут, что-то рассказываю сам, смотрю, как они слушают. Все про человека понятно в первые пять секунд: как садится, как сидит, как разговаривает, как живет. Ошибки могут быть, но они реже случаются в такой ситуации, чем когда ты выбираешь по работам. При встрече все ясно: изображает он что-то перед тобой или нет, застенчив или сидит нагло. 
Сейчас я проводил кастинг в Италии, я не знаю, кто кого будет играть, я встретился с 50-ю актерами, из них мне показались очень интересными людьми 6-7-8 человек. Я понял, что вот эта потрясающая женщина может быть и Раскольниковым, и Свидригайловым, и Порфирием Петровичем. А я сейчас делаю “Преступление и наказание”, значит, она кем-то из них будет.

О маньяке

Есть простой пример, я всегда его на мастер-классах привожу. Вот кафе, за стеклом сидят двое, молодой человек и девушка, они разговаривают. Вы не слышите, о чем. Милое общение. Вы можете предположить, что они друзья, любовники, брат и сестра. К вам подходят и говорят на ухо: “Сегодня понедельник. Каждую неделю в этот день маньяк знакомится с девушкой в этом кафе, а потом её тело, разрезанное на 10 частей, находят в подмосковном лесу”. Вы смотрите на молодого человека и думаете, как он классно играет маньяка. Вот и вся технология. На ухо вам шептал режиссер, за стеклом сидят актеры. Как сделать так, чтобы актер, зная, что он маньяк, не играл этого маньяка?
Здесь нет ничего нового. Надо просто в это поверить. Збруеву в Князе пришлось поверить в то, что ему ничего не надо делать.
В игровом театре важно умение не стараться что-то там воплотить. Важно отпустить себя.

О вреде злых статей

Как я отношусь к рецензиям? Я их помню. И не по факту, что я такой обиженный. Дело, которое я делаю, достаточно хрупкое. Мне на критическую статью наплевать, я в себе уверен. Но статья может помешать существованию спектакля, уверенности артиста, моей возможности делать что-то дальше. Это зло, причиненное мне, моему пути, моему движению, моему творчеству. Зло, которое рождается непониманием и глупостью. От глупости рождается самое большое зло. И самый злой человек - это глупый человек. Потому что умный человек может осознать и исправиться, а глупый нет.
Я прощаю это зло, если выживу, продолжу делать свое дело и, в конечном счете, выиграю. Поэтому я всегда призываю критиков быть осторожными. 

О глупых критиках

Критик может чего-то не понимать, не чувствовать. Можно перечитать рецензии на мои работы за последние 6-7 лет. Люди, сейчас выказывающие уважение к тому, что я делаю, говорили: "Вон из профессии". Я это помню. Я не рефлексирую собственные спектакли: о чем они, зачем они, почему они. Я читаю рецензию на себя, как если бы она была написана на чужой спектакль - если не оскорбительная, уважительная, если есть интересный профессиональный разбор. Есть мнения людей (среди них и критики), к которым я могу прислушаться. Для любого человека так: чужое мнение либо подтверждает твое собственное, либо... Если ты в чем-то уверен, зачем тебе чужое мнение?
Ты можешь обозлиться на критику. Ты и сам понимаешь, что какая-то фигня в спектакле, а тебе еще и пишут, что фигня. Зачем они это пишут?
Проблема: катастрофическая неспособность театральных критиков увидеть вперед. Распознать спектакль, который формируется, спектакль, который будет хорош через месяц, два, через полгода. Критик не видит, какие у спектакля есть потенциалы, какие зоны заполнятся ритмически, где они расправятся. И ты будешь объяснять: "Ребят, да все будет, дайте только поиграть". А потом люди приходят: "Ох ты, как спектакль накатался, летит и все нормально, все случилось, все заполнилось".
Жизнь - борьба.

О молодых режиссерах 

Я помню, какими усилиями адовыми я карабкался. Люди, которым удаемся стабильно работать, ставить, завоевывать успех, своего зрителя - им памятники надо ставить. 99% проблем молодой режиссуры - это не вопрос таланта, а вопрос характера. Профессия требует адового характера, способности пробивать лбом, идти в одиночку, быть одному, доказывать, падать, снова подниматься, быть готовым к поражениям. Особенно тяжело, если ты не в угоду кому-то делаешь, а ищешь свой язык. Профессиональный рост в режиссуре происходит скачками. Человек накапливает - лучше, хуже - а потом выстреливает.
Мы живем в Москве, на нас направлены тысячи энергий, тысячи взглядов. Если ты завоевываешь капельку успеха, дальше ты должен якобы соответствовать кому-то и чему-то, тебя уже считают своей собственностью, тысячи людей тут же к тебе прилепляются и начинают убеждать делать это или делать то: "Мы будем твоими наставниками, мы будем тобой руководить". В этой ситуации сохранить свои мозги, свой путь, свою энергию - адов труд. Те, кому это удается - большие личности.
Я не верю в принцип: "Поезжай в провинцию, поработай". У каждого свой путь, кому-то это полезно, кому-то очень вредно.
Крайне опасны разговоры, что государственный театр должен окупаться, что эксперименты невозможны на деньги налогоплательщиков. Вытравите, убьете поколение режиссеров.

О ренессансе

Сейчас расцвет русского театра. Объективно: русский театр на равных существует с европейским. Этого не было еще 10 лет назад. Случился невероятный скачок, который в дальнейшем будут сравнивать с тем, что происходило в начале 20 века. Это сокровище, которое надо поддерживать.
Зияющая черная дыра 90-х годов, когда шли антрепризные жуткие постановки на трех стульях с единственной целью заработать денег - и вдруг невероятные последние 10 лет. Да, благодаря открытию новых площадок, государству, которое тратило на это деньги, людям богатым. которые тратили и тратят, слава богу. Деньги, влитые в театр, дали всходы. 
За последние 10-15 лет Москва перевидала всю мировую режиссуру высочайшего уровня. Не было бы поколения молодых режиссеров без волны приехавших спектаклей польского театра, без Люпы, Варликовского. И Марталера мы повидали, и Някрошюса сколько приехало постановок, и сам он здесь ставит.
Актеры - не только молодые, но и старшего поколения - абсолютно открыты к экспериментам, хотят нового, чувствуют, что другой театр пришел. Хотят обучаться ему. Я работаю с Мирошниченко, Теняковой, Табаковым, Збруевым, Шаниной. Блестящие артисты старшего поколения, я не ломаю никого, они счастливы работать. В рецензиях пишут: "Они боятся сказать Богомолову, что не хотят играть". Да, господи, сколько будет им наград и премий, если они скажут, что больше никогда не будут со мной работать, потому что я подонок.

О цензуре и бюджетах 

Ошибочное мнение, что атмосфера в стране может влиять на творческий подъем. Атмосфера - это то, что создаем мы. Степень твоей свободы - это степень твоего осознания себя свободным. Самоцензура страшнее цензуры извне.
Действия государства сейчас в большей степени связаны с деньгами, чем с идеологией. Большое количество глубоко бездарных и неуспешных людей нашли возможность конкурировать не с помощью произведений искусства (спроса, который был бы на них), а с помощью слов: "Я исповедую идеологию. Поэтому давайте мне деньги". Это не значит, что они искренне верят в идеологию - они тупо борются за бюджеты. В условиях экономического кризиса финансовые потоки сокращаются, значит, надо активно работать локотками. Появляется письмо одного большого режиссера о том, что на сцене Электротеатра артистка писает. Вы думаете, его реально потрясло это? Нет, он бы и сам рад был, чтоб она пописала.

О “своих”

Я убрал из спектакля "Лир" иконы. Потому что 282 статья. Прагматика нас спасет.
И мы не материмся. Печально.
Но мы его играем, это спектакль. Что вы думаете, когда мы его премьерили в 2011, еще до протестов, мне не говорили "убери ты все это"? То же самое, просто сейчас с этим можно попасть в тренд и получить финансирование.
И закроет меня не власть, а какой-нибудь высоконачальственный режиссер, которому я давно не нравлюсь. Который пойдет куда надо и... (стучит костяшками пальцев по столу). Он давно мечтает в Москву переехать и еще что-то в этом роде. А что? Мы же все прекрасно понимаем: не власть, коллега сожрет быстрее. Директором Новосибирского театра стал Кехман, коллега тех, кого сняли. Туда пришел не офицер КГБ, не бандит с улицы, туда пришел человек, долгие годы бывший директором Михайловского театра. Он и сейчас там. 
И если вы думаете, что два года назад наезд на современный театр был связан с желанием убить современный театр - нет, это была конкурентная борьба. Так было и в приснопамятные временам: свои жрали своих.
Я делаю, что хочу. Ни "Три мушкетера", дикие по отношению к официальной культурной политике, ни "Князь" не вызвали ни звука, связанного с цензурой - ни в одном, ни в другом театре.
Да, на просторах фейсбука я дерусь, когда Минкин пишет мерзкую статью о том, что я - Pussy Riot от театра. Вы понимаете, куда сигналит эта фраза? Я в ответ пишу в фейсбуке: Минкин пишет о педофилии, увидел себя в зеркале, и это его раздражило. Да, это мой способ борьбы. Я не боюсь хаму отвечать хамством. Я не играю в интеллигентские игры: я буду вонять.
У меня есть в голове соображения относительно того, что и как я хочу сказать в театре. Я хочу это выдавать тем, кому это интересно. Все остальное, что я делаю в публичном пространстве, направлено на то, чтобы мне не мешали. Я имею на это право. Ко мне приходит множество умных, тонких, сложных, интеллигентных людей, готовых вступать со мной в диалог. Я окупаю то, что я делаю. Кто-то захочет обвинить меня в том, что я трачу государственные деньги? Нет, я приношу государственным театрам прибыль.

Закрытие сезона Клуба "418"
Показ восстановленного спектакля Богомолова "Лир"
Константин Юрьевич Богомолов
Театральный режиссёр

Возврат к списку