Олег Каравайчук: «Музыку мою особо не продашь, а на воспоминания люди падки».

Одежда? Я не могу забыть «Обнаженную» Малявина. Голая женщина — вот это одежда! Надо быть украинцем или русским, чтобы это понять. Она вулкан в лирике. Лирика вулкана. Мера вулкана. Не дух, а газ, пеленка. Поэтому древние и говорили, что женщины — из пены, из волны. Такой натурщицы нет ни у одного итальянца. Я, когда увидел эту работу, минут пятнадцать не мог отойти от картины. Еще я понял, что, когда монахини поют у алтаря, на них не тяжелое сукно, а пеленки. Одежды нет, есть пеленки. Я был мальчишкой, когда кончилась война. Трусиков почти ни у кого не было. И на заливе в Ольгине все купались голыми, на баню денег не хватало. Это не нудизм. Параджанов однажды сказал: «Как тебе может не нравиться “Солярис” Тарковского? Там же есть все: нудизм, гомосексуализм, лесбиянство!» А мне это все скучно. Я все, что нужно, видел на заливе. Это было так здорово. Ха! Раньше с набережной Мойки были видны окна женской бани. Постоишь посмотришь, дальше пойдешь. Какой там стриптиз! Сейчас такого нет, а тогда даже полуголодные, измученные, но все равно молодые. Грандиозно. Непринужденные движения мочалкой. И вдохновение — сильнейшее, а мелодии потом получались просто потрясающие.

Однажды я написал мелодию для подиума, построил ее на строгом хорале. Но когда модельер показала мне одежду, которую она будет демонстрировать, такую среднюю штуку, я понял, что такую музыку она не потянет. Хорал нужно сбрасывать, его надо делать анти. Стриптиз в церкви. Монахинь — в стриптиз. И я сказал, что музыки у меня нет. Но тут внезапно у меня родилась легонькая мелодия, и я понял, что это, может, и подойдет. Прошло, говорят, шикарно. Потому что музыка дала неожиданность. И все заговорили обо мне как о подиумном композиторе. Но это не то, что мне хочется на Земле делать.

Я обожаю фильм «Мама Рома» и актрису Анну Маньяни, памяти итальянского кино я сочинил гениальную музыку. Теперь все выдохлось, не рождаются больше Маньяни. И это для меня так страшно, как будто у меня астма. Когда на Земле опускается шторка, она невозрождаема. Исчезли шарики крови, сам состав крови изменился. У меня есть идея взять несколько экранов с итальянскими фильмами, чтобы они одновременно шли на языке оригинала. Как они говорят! Это не опера, не драма, это огромный рык, когда гудит всеми тонами Италия после войны. И в этот момент шла бы моя музыка. Это одно из сильных хотений моих. Это грандиозно. Если будет многоэкранно, будет дисгармония, гармония и моя мелодия — сильнее «Реквиема» Моцарта, намного сильнее. Настоящая трагедия. Я оказался более итальянец, чем они. Я с этой идеей мученической хожу, а мне говорят: «Напиши воспоминания». Все просят от меня воспоминаний. А я просто живу, сочиняю музыку. Есть воспоминания поперек моих ребер. Они дали мне бронхит с воспалением легких, а я не болел пятьдесят пять лет. В наш век от тебя все жмут и жмут, а если ты уже к смерти подошел, так особенно. Я от этих мыслей потом уснуть не могу, просыпаюсь разбитый. А тут еще поиграл в холодный день в Новой Голландии. Приехал с концерта — и заболел. Пришлось лечь в больницу. Прихожу я к врачу, который сердце лечит, он слушает меня и говорит: «У вас сердце чистое. Совсем юное». Представляете?! Это потому, что я не живу воспоминаниями. Это противоестественно. У меня такая подвижность, легкость тела поэтому осталась. Я сам ничего не вспоминаю, кроме мамы и папы. А сейчас говорят: «Будем помогать, если будут воспоминания». Музыки им мало, ее не продашь особо. А на воспоминания люди падки, купят.

Я много талантливых людей повидал. Очень много. Поэтому теперь я не люблю людей. Имею же я право их не любить?! Звонит мне как-то Савва Кулиш, он тогда снимал фильм «Трагедия в стиле рок», и говорит: «Вот, Олег, ты гениальный музыкант. Но появился новый, такой же гениальный, как и ты». И предложил мне совместно с Сережей Курехиным написать музыку для фильма. А Курехин очень любил мою музыку. Светлый человек был. Есть ли кто-то небезнадежный сейчас? Сложный вопрос, на него так просто не ответишь. Знаете, дело не в самих людях. А во времени, в котором мы живем. Вот раньше был Советский Союз — все мы держались друг за друга. Вот, например, Грузия была с нами. А там же великие люди! Товстоногов какой грандиозный человек. А все не просто так! Там у них голос мощный, горы вокруг. Воздух чистый. А я же долгое время музыку в Абхазии писал. Тогда я был Каравайчидзе. Псевдоним у меня такой был. (Долго улыбается.) Держава тогда была. А сейчас не знаю, на кого надеяться. Нет ресурсов больше у страны. За границу? А что там? Вон Тарковский уехал и что? Снимал кино бесплатно. Актеры, операторы, монтажеры — все работали бесплатно, нерентабельно было деньги в его кино вкладывать. А гениев поддерживать надо. Исчерпало себя меценатство в наше время. Вот не знали бы мы ни Балакирева, ни Мусоргского, ни Римского-Корсакова, если б не поддержка Стасова. Не существовало бы Могучей кучки без Стасова! А Шаляпин так и говорил, что не было бы меня, если б не Усатов.

Сейчас меня очень манит Географическое общество. Я там играл, очень понравилось. И опять буду играть в декабре. Я вдруг понял, что хочу повторить маршруты всех путешественников: Пржевальского, Ильи Муромца, Нобеля. Снова там побывать. И чтобы привезли рояль на вертолете — и играть, но именно отражая их образы. Такую я лелею мечту. Место очень многое дает: на Петропавловской крепости я отыгрываю идеально, над Невой даю рассвет и музыка там сочиняется хорошо. Если бы меня привезли к амазонкам! Никто такого спонтанного сочинительства не сделает, кроме меня. Так Моцарт только мог.

Остальные мечты не так глобальны — поставить балет на мою музыку. Не получается пока по одной простой причине: я осознал, что классика и балет — это потеря игры на Земле. Что классическая форма — антиигра, патронташ, в который вливается шампанское. Шипучка. Виртуозность — легко добываемая вещь. Можно себя сделать виртуозом за полтора года. Не играть, а взбивать в патронташе шампанское, когда пальцы шелестят, а не играют. Игра — это не шипучка, не патронташ, а топор, непредсказуемость. Я играю. Шопен — взбивает шампанское. Лист делал бульварный патронташ. Шопен этого не выносил, он хоть и делал каскады, но виртуозно! ХХ век понял, что романтизм — это шипучка, искусство в тупике. Чтобы играть, надо родиться с игрой — а такое бывает даже не раз в сто лет, а значительно реже. Человек с игрой не думает, попадет — не попадет. А виртуоз разучивает, как Рахманинов говорил, разобрав пассаж на винтики. Он себя страхует. Дебюсси пытался преодолеть шипучку, он ее сделал плоско-ровной. Она не шипит наверх, не стелется, она в себя входит. Он сблизился с Китаем, поэтому у него слышна пентатоника. Он преодолел шипучку в игру воды. И это назвали импрессионизмом. Это было великое преодоление, не откровение, не победа, но способ. И на этом возник великий балет «Дафнис и Хлоя». Не шипучка. Совсем другой. Это было огромное преодоление XIX века. Дебюсси играл, как я. Я точно повторяю его. Меня потрясло, что его музыку я играю один в один как он. А теперь играют полуджазовый импрессионизм, смакуя. Дальше джаза человек не идет. Бултыхается, наслаждается. Джазовые ритмы — это современный стриптиз. В отличие от тех баб в бане, которые, слава богу, этого не чувствуют. Хиндемит пошел по другому пути. Он понял, что будущее музыки — это крестоносцы. Сделал атакой квартзвучия. И написал книжку, что всего Баха нужно переложить в кварты. Вот на этом все кончилось. Пошло подражание Шостаковичу. Самое страшное в веке двадцатом — это погоня за суровостью в симфонизме. Мусоргский был самый суровый. Его суровость — фольклорная, нормальное чувство, не осознающее, что оно сурово. Природа сурова. Утонченная — уже не природа. Мусоргский пошел изучать суровость к бабам, слушал, как они говорят, слог, движение гласных. И нашел слова как у пушкинской няни: сказитель, акын, былина, богатырь Муромец, А в наши дни получилось страшное. В университет пойдешь со своим голосом, а тебя там поломают, чтобы был как все. Я постоянно дома сочиняю музыку, а кто-то ведь каждый день ездит на машине на работу. И растрачивает себя в пробках, растрачивает свою жизнь в шуме. А у меня ни телевизора, ни радио, ни Интернета, ничего нет. Только я и моя музыка. У меня в Комарове электрички каждые десять минут ездят. Это невозможно! Они гудят, отвлекают. И я придумал мелодию, чтобы спастись от шума. Меня моя музыка от всего спасает, поэтому я и болею раз в пятьдесят лет. Но это меня моя музыка спасает, а если даже очень талантливый человек будет играть Баха, она его не спасет.

Текст: Ксения Гощицкая, Наталья Наговицына
Фото: Полина Твердая

Источник: Собака

Предпремьерный показ фильма "Олег и редкие искусства"
Олег Каравайчук
Композитор
Андрес Дуке
Режиссер-документалист